Владимир Кошелев: Руслан, как вы пришли к «Охоте» и с чего началась ваша работа над её переводом?

Руслан Миронов: Лет двадцать как трансформирую тексты «LangPo» в свой «Ruslanguage». «Перевожу», основываясь буквально на наличии первоисточников — на моей книжной полке/в компьютере/в сети интернет. Лин, конечно, вершина, «Охота» — отвесна. Для меня — это отличная возможность писать «после модернизма», после конца истории, смерти автора, кризиса идентичности… существовать на письме этаким поэтическим функционером, имея ввиду, конечно же, функцию поэтическую.

ВК: «Краткий русский роман» — как вы понимаете этот подзаголовок? Что именно в «Охоте» делает её «русским романом»?

РМ: Воспринимаю провокативно. Не краткий, не русский и не роман. «Оксоту» возможно, считает русским романом Ларри Окс, супруг Лин Хеджинян. Где-то в своих интервью Лин признавалась: «начиная писать “Охоту” я хотела воссоздать на письме русскость того, что я испытала как некую странность, и пережить это снова, пускай и намеренно».

ВК: Этот текст разворачивается в том числе в «онегинском» измерении — четырнадцатистрочные фрагменты, игра с «романностью» в стихах. Эта специфичность текста скорее помогала вам как ориентир или, наоборот, мешала?

РМ: Действительно, главы «Охоты» состоят из 14 строк, но это же можно сказать и о другой антисонетной книге Хеджинян — «Непоследовательное», вышедшей после «Охоты». Интересно, что это онегинско-ларинское измерение помогло Марджори Перлофф написать фундаментальное исследование, целиком посвященное «Охоте», и там она сравнивает старуху, появляющуюся в первых главах «Охоты» с няней Татьяны из «Евгения Онегина», находя в них много общего… Читая эту работу, я начал подумывать и о четырёхстопном ямбе… но всё же не дал ходу милой привычке.

ВК: Приходилось ли вам мысленно сверять текст с реальными знаниями о ленинградской неофициальной среде — людьми, местами, интонациями? Были ли моменты, когда вы сознательно шли против собственного опыта, чтобы не «додумывать» за Хеджинян?

РМ: Еще в работе над «Моей Жизнью» я заметил, что стоило мне сосредоточиться на событиях языковой достоверности, остальные реальности прекращали всяческое сопротивление (вторили либо помалкивали). И когда Лин неожиданно упоминает в «Охоте» Выборгский район или то, что она ночевала под Выборгом, я с её выбором соглашаюсь.

ВК: Давайте заглянем в закулисье перевода. Если говорить об эквивалентах — звучания фразы, образа, — не могли бы вы поделиться примерами, где найти решение было особенно сложно? И наоборот, какие места текста вам самому кажутся наиболее удачно переданными по-русски?

РМ: В «Охоте» около 3800 поэтических строк, каждая из которых претендует на определённую самостоятельность, и каждая — красноречивый пример того, что самые «сложные» места выходят наиболее удачно. «Сложности» Лин — отсрочка смысла, открытость значений, мультиконтекстуальность — её способ делегировать читателю права на прочтение. И мне как первочитателю тут повезло несказанно. По-настоящему сложным было оставить часть этих прав следующим читателям, не присваивая всё себе.

ВК: «Охота» без преувеличения стилистически эклектична: разговорная речь, философские абстракции, бытовые детали, местами — документалистика. Были ли случаи, когда русский язык не вмещал в себя все смыслы оригинального текста?

РМ: Языки различаются, но это как различать Тихий океан и Атлантику: и там, и там тысячи волн, одна сменяет другую, и на первое место выходит порождающая смыслы волнительность, а не ограниченная вместимость. Я бы сказал тут «айда купаться», а не «mare interbibere», или «охота пуще неволи» вместо «rejection of closure».

ВК: Приходилось ли вам выбирать между «объяснением» того, о чём пишет Хеджинян, и тем эффектом, которого она достигает, гипеространяя английский язык?

РМ: Я согласился с Лин ещё до того, как она написала в «Охоте»: «… заклинаю себя не предлагать никаких объяснений». Впрочем, сама она клятвы своей не сдержала, и чуткий читатель найдет массу примеров тому непосредственно в тексте. И мне потом пришлось опоязничать. Вот почему Охота — Краткий Русский Роман Якобсон.

ВК: Опыт работы над «Моей жизнью» повлиял на ваш подход к «Охоте»?

РМ: И да, и нет. По большей части старался развидеть. «Моя Жизнь» — хоровод держащихся за руки фраз на фоне сельских пейзажей, «Охота» — ряды манекенов, болтающих рукавами на городских площадях.

ВК: Что бы вам хотелось, чтобы русскоязычный читатель «Охоты» увидел в этой книге в первую очередь — опыт встречи с позднесоветским Ленинградом, лабораторию языка, «разговор» американской поэтессы с русской традицией или, может быть, нечто совсем другое?

РМ: В своей «Охоте» Лин объявила охоту сразу на всё, в диапазоне от необъятности до всеобъятности. Это и позднесоветский Ленинград (но совсем иной, нежели в книге «Ленинград» совместного авторства Дэвидсона, Силлимана, Хеджинян и Уоттена или в воспоминаниях Кита Робинсона), и лаборатория языка (тысячи моностихов, связанных между собой отложенным смыслом и метонимической близостью), и сюрреалистическое прищуривание, и философический позитив, и убийственный юмор, и просодическая внятность, и это только начало.

ВК: И напоследок — есть ли у вас ощущение, что появление «Охоты» по-русски как-то меняет наш собственный взгляд на русскоязычную поэзию? Что эта книга может «подсветить» в нашей традиции, чего раньше мы, может быть, не замечали?

РМ: На пути от авторитарной метафоры к демократической метонимии я включаю подсветку («Охота», глава 192):
Приходит время, когда каждое оригинальное стихотворение раскрывает
       свои внутренние связи, выставляя их напоказ, предвосхищая
       целостность, необходимую каждому стихотворению для объяснения
       непонятных моментов, случайных деталей, рваных подробностей
       неопознанных существительных, которые, оставаясь в пределах
       данного текста, могли бы во всем остальном казаться простыми
       примерами свободы высказывания
Кого напугаешь сегодня угрозой субординации
Мелкотравчатыми приманками, семантическими конфликтами
Тополиным пухом, китайскими островами
И даже структурными императивами, требующими новых текстов
Однако бывают дни ‒ давайте не забывать текущие дни ‒ когда язык
       уступает в скорости
Он замедляется, как замедляются ночи, короткие и, все-таки
       продолжительные
И человек подчиняется чувству
Совершенно бессмысленному и неожиданному
Лишенному интерпретации, безукоризненной тонкости
Давно ожидаемой встречи означающего и означаемого
И тогда человек начинает исследовать устройство малых резонансных
       структур (чаще всего по весне), изучать их характер, извлекать
       устоявшиеся — вряд ли образы или принципы — выражения, адекватные
       поползновению «ничего не сказать»