Настройки
Основные куки-файлы необходимы для функционирования сайта и работают по умолчанию. Дополнительные файлы можно настроить или отключить
Линия наибольшей глубины
«Носорог» продолжает разговор с независимыми издателями, работающими в России. С основателем издательского проекта talweg (в котором недавно вышло новое издание «Анабасиса» Ксенофонта) Олегом Бочарниковым о философии работы, поиске глубинных течений в литературе и издательских планах беседует поэт Матвей Соловьев
Матвей Соловьев: В первую очередь — о названии. На сайте вы пишете:
Cлово «тальвег» (от немецкого Tal, «долина» + Weg, «путь») обозначает линию на дне долины или русла реки, проходящую через самые глубокие участки.
Это перекликается с метафорой проселочной дороги у Хайдеггера, для которого путь к истине, как и проселок, нелинеен. Он требует остановок, всматривания, предполагает петляние и возвращение назад. А еще проселочная дорога не навязывает ландшафту свою волю, но пролегает лишь там, где это возможно, следуя естественным складкам земли.
Выбирая название, вы вдохновлялись Хайдеггером? Чему слово talweg служит метафорой в вашем случае?
Олег Бочарников: Честно говоря, я тогда не думал о Хайдеггере, но мысль о том, что путь скорее обнаруживают, чем прокладывают, мне очень близка. Мне вообще нравится немецкий язык за его способность удивительно емко выражать сложные понятия одним словом. Забавно, что при этом в каталоге издательства пока нет ни одной немецкой книги (но это временное недоразумение).
Одним из вариантов названия был Umwelt — понятие Якоба фон Икскюля, обозначающее субъективный мир отдельного живого существа, очерченный его восприятием. Впервые я встретил его, кстати, именно у Хайдеггера. Но потом мне попалось слово Talweg, и стало ясно, что искать дальше не нужно. Это географический термин: так называют линию наибольшей глубины, вдоль которой вода находит себе путь. В культуре тоже существуют свои глубинные течения. Не всегда самые заметные тексты оказываются самыми важными — иногда книга может почти исчезнуть из читательского поля зрения, но именно через нее продолжается традиция, становятся понятнее другие авторы и по-новому выстраивается история литературы. Мне кажется, издательство — это хороший повод попытаться такие течения нащупать.
МС: Первой книгой издательства стала «Естественная история Селборна». Расскажите, как происходил выбор книги, с которой все началось. Было несколько вариантов или вы сразу знали, какой будет первая книга?
ОБ: С первой книгой у меня почти не было сомнений. «Естественная история Селборна» — основополагающий текст в британской традиции наблюдения за природой. Почти все его действие ограничено одной небольшой английской деревней, но Уайту хватает нескольких квадратных километров, чтобы увидеть мир как бесконечно сложное, живое и постоянно меняющееся целое.
Уайт был сельским священником, и для него природа была не просто объектом изучения, а проявлением Божественного замысла: каждая птица, каждое дерево или изменение погоды для него заслуживают самого пристального внимания. Как точно заметила Вирджиния Вулф, чем пристальнее Уайт всматривается в природу, тем меньше в книге остается самого автора. В этом есть какая-то удивительная ясность и деликатность. Он не стремится произвести впечатление, не навязывает миру собственных идей — просто смотрит с таким терпением и доверием, что читателю хочется научиться за ним поспевать.
МС: Не отходя от «Селборна». Это и не вполне художественный текст, и не научный трактат. Скорее, как вы пишете, учебник по тренировке восприятия. Но как считаете, можно ли пойти дальше и совершенно нехудожественный текст издать как художественный? Как бы высветив эстетическое высказывание там, где его не предполагалось. Например, метеосводки с берегов Нормандии или судовые журналы из бухт Танжера?
ОБ: Почему нет? Мне кажется, жанровые определения во многом возникают в голове читателя. Если вы откроете монографию о грибных комарах и попробуете читать ее как хоррор, никто не сможет вам этого запретить. Вы обнаружите крошечных существ, которые живут внутри грибов, натягивают липкие нити-ловушки и проводят почти всю свою жизнь в мире разлагающейся органики. Звучит как описание лавкрафтианского кошмара, хотя автор всего лишь добросовестно описывает особенности жизненного цикла этих насекомых.
Или возьмем поэта и мистика XVII века Томаса Траэрна, которого мы сейчас готовим к изданию. Его «Сотницы медитаций» — это духовные наставления, обращенные к одной-единственной читательнице, которой он посвятил рукопись. Но три с половиной века спустя первоначальный контекст почти исчезает. Мы уже читаем не руководство по благочестию, а историю человека, который шаг за шагом учится видеть мир с детским удивлением. Не случайно именно Траэрну принадлежат первые в английской литературе воспоминания о собственном детстве. В каком-то смысле это уже роман воспитания, хотя самому Траэрну такая мысль наверняка показалась бы еретической.
МС: Вы издали «Анабасис» Ксенофонта. Не так давно коллеги из «Носорога» и Jaromir Hladik press издали «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. Кажется, античная литература становится важной не только в качестве культурного фундамента, но и как актуальное чтение. Что вы об этом думаете?
ОБ: Мне кажется, хорошая книга должна немного смещать привычную картину мира, осуществлять остранение по Шкловскому, и античные тексты делают это почти автоматически. Мы привыкли говорить об античности как о начале европейской цивилизации, но на самом деле этот мир остается для нас глубоко чуждым. Это мир, где между человеческим и божественным еще нет непроходимой границы, где все вокруг наполнено знаками и знамениями, где судьба — не абстрактное философское понятие, а почти осязаемая реальность.
При этом тот же Ксенофонт читается удивительно легко. Он постоянно чередует описания сражений, переговоров, переходов через реки и горы, записи речей, бытовые эпизоды. Книга до конца сохраняет внутреннее напряжение, поэтому сегодня «Анабасис» можно читать не только как исторический источник или военные мемуары, но и как хронику выживания — книгу о том, что происходит с людьми, когда привычный мир рухнул, впереди неизвестность, а будущее приходится читать по внутренностям жертвенных животных.
МС: Викторианская натуралистическая проза, американская проза XX века, современная российская философия, античная литература. Ваш издательский список широк, но эклектики в этом нет — только органичное, почти синкретическое сосуществование. Чем оно достигается?
ОБ: Каталог объединяет не тема, а определенная интонация. Все эти книги сопротивляются готовым объяснениям — вместо того чтобы сразу превращать мир в набор идей, они предлагают сначала прожить какой-то опыт: из года в год ждать возвращения ласточек, пройти тропинками островов Внутреннего Японского моря, сорок лет наблюдать за сменой времен года в одной и той же долине или оказаться среди десяти тысяч греческих наемников, потерявших дорогу домой. Наверное, мне просто близки авторы, которые сначала смотрят вокруг, слушают, удивляются — и только потом пытаются понять, что именно с ними стряслось.
МС: Расскажите немного о планах talweg. Быть может, вы двинетесь на Восток и привезете чтение из Маньчжурии или Непала? Издадите поэзию? Проведете питчинг?
ОБ: Сейчас мы готовим несколько очень разных книг. Во-первых, «Знаки и сезоны» Джона Берроуза — одного из основоположников американской литературы о природе. Для меня это своего рода органическое продолжение «Естественной истории Селборна». Берроуз многому научился у Гилберта Уайта — позже он даже подготовил новое издание его книги, — но перенес эту традицию в американский пейзаж. Если Уайт десятилетиями наблюдает за одной английской деревней, то Берроуз с тем же терпением и вниманием читает смену времен года в долине Гудзона.
Во-вторых, «Внутреннее море» киноведа Дональда Ричи. Формально этот текст можно назвать травелогом, но на самом деле это книга о человеке, который пытается понять страну, в которой прожил почти всю жизнь, прекрасно сознавая, что навсегда останется в ней чужаком.
А еще мы впервые издадим на русском отдельной книгой избранные стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса. Для меня это прежде всего поэт, который всю жизнь пытался писать стихотворения так, чтобы между словами и миром оставалось как можно меньше расстояния. Впрочем, это лишь планы на сегодняшний день. Через год я вполне могу рассказывать вам, почему нельзя жить без английских рыболовных дневников XVIII века или японского путеводителя по дикорастущим растениям.
Cлово «тальвег» (от немецкого Tal, «долина» + Weg, «путь») обозначает линию на дне долины или русла реки, проходящую через самые глубокие участки.
Это перекликается с метафорой проселочной дороги у Хайдеггера, для которого путь к истине, как и проселок, нелинеен. Он требует остановок, всматривания, предполагает петляние и возвращение назад. А еще проселочная дорога не навязывает ландшафту свою волю, но пролегает лишь там, где это возможно, следуя естественным складкам земли.
Выбирая название, вы вдохновлялись Хайдеггером? Чему слово talweg служит метафорой в вашем случае?
Олег Бочарников: Честно говоря, я тогда не думал о Хайдеггере, но мысль о том, что путь скорее обнаруживают, чем прокладывают, мне очень близка. Мне вообще нравится немецкий язык за его способность удивительно емко выражать сложные понятия одним словом. Забавно, что при этом в каталоге издательства пока нет ни одной немецкой книги (но это временное недоразумение).
Одним из вариантов названия был Umwelt — понятие Якоба фон Икскюля, обозначающее субъективный мир отдельного живого существа, очерченный его восприятием. Впервые я встретил его, кстати, именно у Хайдеггера. Но потом мне попалось слово Talweg, и стало ясно, что искать дальше не нужно. Это географический термин: так называют линию наибольшей глубины, вдоль которой вода находит себе путь. В культуре тоже существуют свои глубинные течения. Не всегда самые заметные тексты оказываются самыми важными — иногда книга может почти исчезнуть из читательского поля зрения, но именно через нее продолжается традиция, становятся понятнее другие авторы и по-новому выстраивается история литературы. Мне кажется, издательство — это хороший повод попытаться такие течения нащупать.
МС: Первой книгой издательства стала «Естественная история Селборна». Расскажите, как происходил выбор книги, с которой все началось. Было несколько вариантов или вы сразу знали, какой будет первая книга?
ОБ: С первой книгой у меня почти не было сомнений. «Естественная история Селборна» — основополагающий текст в британской традиции наблюдения за природой. Почти все его действие ограничено одной небольшой английской деревней, но Уайту хватает нескольких квадратных километров, чтобы увидеть мир как бесконечно сложное, живое и постоянно меняющееся целое.
Уайт был сельским священником, и для него природа была не просто объектом изучения, а проявлением Божественного замысла: каждая птица, каждое дерево или изменение погоды для него заслуживают самого пристального внимания. Как точно заметила Вирджиния Вулф, чем пристальнее Уайт всматривается в природу, тем меньше в книге остается самого автора. В этом есть какая-то удивительная ясность и деликатность. Он не стремится произвести впечатление, не навязывает миру собственных идей — просто смотрит с таким терпением и доверием, что читателю хочется научиться за ним поспевать.
МС: Не отходя от «Селборна». Это и не вполне художественный текст, и не научный трактат. Скорее, как вы пишете, учебник по тренировке восприятия. Но как считаете, можно ли пойти дальше и совершенно нехудожественный текст издать как художественный? Как бы высветив эстетическое высказывание там, где его не предполагалось. Например, метеосводки с берегов Нормандии или судовые журналы из бухт Танжера?
ОБ: Почему нет? Мне кажется, жанровые определения во многом возникают в голове читателя. Если вы откроете монографию о грибных комарах и попробуете читать ее как хоррор, никто не сможет вам этого запретить. Вы обнаружите крошечных существ, которые живут внутри грибов, натягивают липкие нити-ловушки и проводят почти всю свою жизнь в мире разлагающейся органики. Звучит как описание лавкрафтианского кошмара, хотя автор всего лишь добросовестно описывает особенности жизненного цикла этих насекомых.
Или возьмем поэта и мистика XVII века Томаса Траэрна, которого мы сейчас готовим к изданию. Его «Сотницы медитаций» — это духовные наставления, обращенные к одной-единственной читательнице, которой он посвятил рукопись. Но три с половиной века спустя первоначальный контекст почти исчезает. Мы уже читаем не руководство по благочестию, а историю человека, который шаг за шагом учится видеть мир с детским удивлением. Не случайно именно Траэрну принадлежат первые в английской литературе воспоминания о собственном детстве. В каком-то смысле это уже роман воспитания, хотя самому Траэрну такая мысль наверняка показалась бы еретической.
МС: Вы издали «Анабасис» Ксенофонта. Не так давно коллеги из «Носорога» и Jaromir Hladik press издали «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. Кажется, античная литература становится важной не только в качестве культурного фундамента, но и как актуальное чтение. Что вы об этом думаете?
ОБ: Мне кажется, хорошая книга должна немного смещать привычную картину мира, осуществлять остранение по Шкловскому, и античные тексты делают это почти автоматически. Мы привыкли говорить об античности как о начале европейской цивилизации, но на самом деле этот мир остается для нас глубоко чуждым. Это мир, где между человеческим и божественным еще нет непроходимой границы, где все вокруг наполнено знаками и знамениями, где судьба — не абстрактное философское понятие, а почти осязаемая реальность.
При этом тот же Ксенофонт читается удивительно легко. Он постоянно чередует описания сражений, переговоров, переходов через реки и горы, записи речей, бытовые эпизоды. Книга до конца сохраняет внутреннее напряжение, поэтому сегодня «Анабасис» можно читать не только как исторический источник или военные мемуары, но и как хронику выживания — книгу о том, что происходит с людьми, когда привычный мир рухнул, впереди неизвестность, а будущее приходится читать по внутренностям жертвенных животных.
МС: Викторианская натуралистическая проза, американская проза XX века, современная российская философия, античная литература. Ваш издательский список широк, но эклектики в этом нет — только органичное, почти синкретическое сосуществование. Чем оно достигается?
ОБ: Каталог объединяет не тема, а определенная интонация. Все эти книги сопротивляются готовым объяснениям — вместо того чтобы сразу превращать мир в набор идей, они предлагают сначала прожить какой-то опыт: из года в год ждать возвращения ласточек, пройти тропинками островов Внутреннего Японского моря, сорок лет наблюдать за сменой времен года в одной и той же долине или оказаться среди десяти тысяч греческих наемников, потерявших дорогу домой. Наверное, мне просто близки авторы, которые сначала смотрят вокруг, слушают, удивляются — и только потом пытаются понять, что именно с ними стряслось.
МС: Расскажите немного о планах talweg. Быть может, вы двинетесь на Восток и привезете чтение из Маньчжурии или Непала? Издадите поэзию? Проведете питчинг?
ОБ: Сейчас мы готовим несколько очень разных книг. Во-первых, «Знаки и сезоны» Джона Берроуза — одного из основоположников американской литературы о природе. Для меня это своего рода органическое продолжение «Естественной истории Селборна». Берроуз многому научился у Гилберта Уайта — позже он даже подготовил новое издание его книги, — но перенес эту традицию в американский пейзаж. Если Уайт десятилетиями наблюдает за одной английской деревней, то Берроуз с тем же терпением и вниманием читает смену времен года в долине Гудзона.
Во-вторых, «Внутреннее море» киноведа Дональда Ричи. Формально этот текст можно назвать травелогом, но на самом деле это книга о человеке, который пытается понять страну, в которой прожил почти всю жизнь, прекрасно сознавая, что навсегда останется в ней чужаком.
А еще мы впервые издадим на русском отдельной книгой избранные стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса. Для меня это прежде всего поэт, который всю жизнь пытался писать стихотворения так, чтобы между словами и миром оставалось как можно меньше расстояния. Впрочем, это лишь планы на сегодняшний день. Через год я вполне могу рассказывать вам, почему нельзя жить без английских рыболовных дневников XVIII века или японского путеводителя по дикорастущим растениям.
Линия наибольшей глубины
«Носорог» продолжает разговор с независимыми издателями, работающими в России. С основателем издательского проекта talweg (в котором недавно вышло новое издание «Анабасиса» Ксенофонта) Олегом Бочарниковым о философии работы, поиске глубинных течений в литературе и издательских планах беседует поэт Матвей Соловьев
Матвей Соловьев: В первую очередь — о названии. На сайте вы пишете:
Cлово «тальвег» (от немецкого Tal, «долина» + Weg, «путь») обозначает линию на дне долины или русла реки, проходящую через самые глубокие участки.
Это перекликается с метафорой проселочной дороги у Хайдеггера, для которого путь к истине, как и проселок, нелинеен. Он требует остановок, всматривания, предполагает петляние и возвращение назад. А еще проселочная дорога не навязывает ландшафту свою волю, но пролегает лишь там, где это возможно, следуя естественным складкам земли.
Выбирая название, вы вдохновлялись Хайдеггером? Чему слово talweg служит метафорой в вашем случае?
Олег Бочарников: Честно говоря, я тогда не думал о Хайдеггере, но мысль о том, что путь скорее обнаруживают, чем прокладывают, мне очень близка. Мне вообще нравится немецкий язык за его способность удивительно емко выражать сложные понятия одним словом. Забавно, что при этом в каталоге издательства пока нет ни одной немецкой книги (но это временное недоразумение).
Одним из вариантов названия был Umwelt — понятие Якоба фон Икскюля, обозначающее субъективный мир отдельного живого существа, очерченный его восприятием. Впервые я встретил его, кстати, именно у Хайдеггера. Но потом мне попалось слово Talweg, и стало ясно, что искать дальше не нужно. Это географический термин: так называют линию наибольшей глубины, вдоль которой вода находит себе путь. В культуре тоже существуют свои глубинные течения. Не всегда самые заметные тексты оказываются самыми важными — иногда книга может почти исчезнуть из читательского поля зрения, но именно через нее продолжается традиция, становятся понятнее другие авторы и по-новому выстраивается история литературы. Мне кажется, издательство — это хороший повод попытаться такие течения нащупать.
МС: Первой книгой издательства стала «Естественная история Селборна». Расскажите, как происходил выбор книги, с которой все началось. Было несколько вариантов или вы сразу знали, какой будет первая книга?
ОБ: С первой книгой у меня почти не было сомнений. «Естественная история Селборна» — основополагающий текст в британской традиции наблюдения за природой. Почти все его действие ограничено одной небольшой английской деревней, но Уайту хватает нескольких квадратных километров, чтобы увидеть мир как бесконечно сложное, живое и постоянно меняющееся целое.
Уайт был сельским священником, и для него природа была не просто объектом изучения, а проявлением Божественного замысла: каждая птица, каждое дерево или изменение погоды для него заслуживают самого пристального внимания. Как точно заметила Вирджиния Вулф, чем пристальнее Уайт всматривается в природу, тем меньше в книге остается самого автора. В этом есть какая-то удивительная ясность и деликатность. Он не стремится произвести впечатление, не навязывает миру собственных идей — просто смотрит с таким терпением и доверием, что читателю хочется научиться за ним поспевать.
МС: Не отходя от «Селборна». Это и не вполне художественный текст, и не научный трактат. Скорее, как вы пишете, учебник по тренировке восприятия. Но как считаете, можно ли пойти дальше и совершенно нехудожественный текст издать как художественный? Как бы высветив эстетическое высказывание там, где его не предполагалось. Например, метеосводки с берегов Нормандии или судовые журналы из бухт Танжера?
ОБ: Почему нет? Мне кажется, жанровые определения во многом возникают в голове читателя. Если вы откроете монографию о грибных комарах и попробуете читать ее как хоррор, никто не сможет вам этого запретить. Вы обнаружите крошечных существ, которые живут внутри грибов, натягивают липкие нити-ловушки и проводят почти всю свою жизнь в мире разлагающейся органики. Звучит как описание лавкрафтианского кошмара, хотя автор всего лишь добросовестно описывает особенности жизненного цикла этих насекомых.
Или возьмем поэта и мистика XVII века Томаса Траэрна, которого мы сейчас готовим к изданию. Его «Сотницы медитаций» — это духовные наставления, обращенные к одной-единственной читательнице, которой он посвятил рукопись. Но три с половиной века спустя первоначальный контекст почти исчезает. Мы уже читаем не руководство по благочестию, а историю человека, который шаг за шагом учится видеть мир с детским удивлением. Не случайно именно Траэрну принадлежат первые в английской литературе воспоминания о собственном детстве. В каком-то смысле это уже роман воспитания, хотя самому Траэрну такая мысль наверняка показалась бы еретической.
МС: Вы издали «Анабасис» Ксенофонта. Не так давно коллеги из «Носорога» и Jaromir Hladik press издали «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. Кажется, античная литература становится важной не только в качестве культурного фундамента, но и как актуальное чтение. Что вы об этом думаете?
ОБ: Мне кажется, хорошая книга должна немного смещать привычную картину мира, осуществлять остранение по Шкловскому, и античные тексты делают это почти автоматически. Мы привыкли говорить об античности как о начале европейской цивилизации, но на самом деле этот мир остается для нас глубоко чуждым. Это мир, где между человеческим и божественным еще нет непроходимой границы, где все вокруг наполнено знаками и знамениями, где судьба — не абстрактное философское понятие, а почти осязаемая реальность.
При этом тот же Ксенофонт читается удивительно легко. Он постоянно чередует описания сражений, переговоров, переходов через реки и горы, записи речей, бытовые эпизоды. Книга до конца сохраняет внутреннее напряжение, поэтому сегодня «Анабасис» можно читать не только как исторический источник или военные мемуары, но и как хронику выживания — книгу о том, что происходит с людьми, когда привычный мир рухнул, впереди неизвестность, а будущее приходится читать по внутренностям жертвенных животных.
МС: Викторианская натуралистическая проза, американская проза XX века, современная российская философия, античная литература. Ваш издательский список широк, но эклектики в этом нет — только органичное, почти синкретическое сосуществование. Чем оно достигается?
ОБ: Каталог объединяет не тема, а определенная интонация. Все эти книги сопротивляются готовым объяснениям — вместо того чтобы сразу превращать мир в набор идей, они предлагают сначала прожить какой-то опыт: из года в год ждать возвращения ласточек, пройти тропинками островов Внутреннего Японского моря, сорок лет наблюдать за сменой времен года в одной и той же долине или оказаться среди десяти тысяч греческих наемников, потерявших дорогу домой. Наверное, мне просто близки авторы, которые сначала смотрят вокруг, слушают, удивляются — и только потом пытаются понять, что именно с ними стряслось.
МС: Расскажите немного о планах talweg. Быть может, вы двинетесь на Восток и привезете чтение из Маньчжурии или Непала? Издадите поэзию? Проведете питчинг?
ОБ: Сейчас мы готовим несколько очень разных книг. Во-первых, «Знаки и сезоны» Джона Берроуза — одного из основоположников американской литературы о природе. Для меня это своего рода органическое продолжение «Естественной истории Селборна». Берроуз многому научился у Гилберта Уайта — позже он даже подготовил новое издание его книги, — но перенес эту традицию в американский пейзаж. Если Уайт десятилетиями наблюдает за одной английской деревней, то Берроуз с тем же терпением и вниманием читает смену времен года в долине Гудзона.
Во-вторых, «Внутреннее море» киноведа Дональда Ричи. Формально этот текст можно назвать травелогом, но на самом деле это книга о человеке, который пытается понять страну, в которой прожил почти всю жизнь, прекрасно сознавая, что навсегда останется в ней чужаком.
А еще мы впервые издадим на русском отдельной книгой избранные стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса. Для меня это прежде всего поэт, который всю жизнь пытался писать стихотворения так, чтобы между словами и миром оставалось как можно меньше расстояния. Впрочем, это лишь планы на сегодняшний день. Через год я вполне могу рассказывать вам, почему нельзя жить без английских рыболовных дневников XVIII века или японского путеводителя по дикорастущим растениям.
Cлово «тальвег» (от немецкого Tal, «долина» + Weg, «путь») обозначает линию на дне долины или русла реки, проходящую через самые глубокие участки.
Это перекликается с метафорой проселочной дороги у Хайдеггера, для которого путь к истине, как и проселок, нелинеен. Он требует остановок, всматривания, предполагает петляние и возвращение назад. А еще проселочная дорога не навязывает ландшафту свою волю, но пролегает лишь там, где это возможно, следуя естественным складкам земли.
Выбирая название, вы вдохновлялись Хайдеггером? Чему слово talweg служит метафорой в вашем случае?
Олег Бочарников: Честно говоря, я тогда не думал о Хайдеггере, но мысль о том, что путь скорее обнаруживают, чем прокладывают, мне очень близка. Мне вообще нравится немецкий язык за его способность удивительно емко выражать сложные понятия одним словом. Забавно, что при этом в каталоге издательства пока нет ни одной немецкой книги (но это временное недоразумение).
Одним из вариантов названия был Umwelt — понятие Якоба фон Икскюля, обозначающее субъективный мир отдельного живого существа, очерченный его восприятием. Впервые я встретил его, кстати, именно у Хайдеггера. Но потом мне попалось слово Talweg, и стало ясно, что искать дальше не нужно. Это географический термин: так называют линию наибольшей глубины, вдоль которой вода находит себе путь. В культуре тоже существуют свои глубинные течения. Не всегда самые заметные тексты оказываются самыми важными — иногда книга может почти исчезнуть из читательского поля зрения, но именно через нее продолжается традиция, становятся понятнее другие авторы и по-новому выстраивается история литературы. Мне кажется, издательство — это хороший повод попытаться такие течения нащупать.
МС: Первой книгой издательства стала «Естественная история Селборна». Расскажите, как происходил выбор книги, с которой все началось. Было несколько вариантов или вы сразу знали, какой будет первая книга?
ОБ: С первой книгой у меня почти не было сомнений. «Естественная история Селборна» — основополагающий текст в британской традиции наблюдения за природой. Почти все его действие ограничено одной небольшой английской деревней, но Уайту хватает нескольких квадратных километров, чтобы увидеть мир как бесконечно сложное, живое и постоянно меняющееся целое.
Уайт был сельским священником, и для него природа была не просто объектом изучения, а проявлением Божественного замысла: каждая птица, каждое дерево или изменение погоды для него заслуживают самого пристального внимания. Как точно заметила Вирджиния Вулф, чем пристальнее Уайт всматривается в природу, тем меньше в книге остается самого автора. В этом есть какая-то удивительная ясность и деликатность. Он не стремится произвести впечатление, не навязывает миру собственных идей — просто смотрит с таким терпением и доверием, что читателю хочется научиться за ним поспевать.
МС: Не отходя от «Селборна». Это и не вполне художественный текст, и не научный трактат. Скорее, как вы пишете, учебник по тренировке восприятия. Но как считаете, можно ли пойти дальше и совершенно нехудожественный текст издать как художественный? Как бы высветив эстетическое высказывание там, где его не предполагалось. Например, метеосводки с берегов Нормандии или судовые журналы из бухт Танжера?
ОБ: Почему нет? Мне кажется, жанровые определения во многом возникают в голове читателя. Если вы откроете монографию о грибных комарах и попробуете читать ее как хоррор, никто не сможет вам этого запретить. Вы обнаружите крошечных существ, которые живут внутри грибов, натягивают липкие нити-ловушки и проводят почти всю свою жизнь в мире разлагающейся органики. Звучит как описание лавкрафтианского кошмара, хотя автор всего лишь добросовестно описывает особенности жизненного цикла этих насекомых.
Или возьмем поэта и мистика XVII века Томаса Траэрна, которого мы сейчас готовим к изданию. Его «Сотницы медитаций» — это духовные наставления, обращенные к одной-единственной читательнице, которой он посвятил рукопись. Но три с половиной века спустя первоначальный контекст почти исчезает. Мы уже читаем не руководство по благочестию, а историю человека, который шаг за шагом учится видеть мир с детским удивлением. Не случайно именно Траэрну принадлежат первые в английской литературе воспоминания о собственном детстве. В каком-то смысле это уже роман воспитания, хотя самому Траэрну такая мысль наверняка показалась бы еретической.
МС: Вы издали «Анабасис» Ксенофонта. Не так давно коллеги из «Носорога» и Jaromir Hladik press издали «Одиссею» в переводе Григория Стариковского. Кажется, античная литература становится важной не только в качестве культурного фундамента, но и как актуальное чтение. Что вы об этом думаете?
ОБ: Мне кажется, хорошая книга должна немного смещать привычную картину мира, осуществлять остранение по Шкловскому, и античные тексты делают это почти автоматически. Мы привыкли говорить об античности как о начале европейской цивилизации, но на самом деле этот мир остается для нас глубоко чуждым. Это мир, где между человеческим и божественным еще нет непроходимой границы, где все вокруг наполнено знаками и знамениями, где судьба — не абстрактное философское понятие, а почти осязаемая реальность.
При этом тот же Ксенофонт читается удивительно легко. Он постоянно чередует описания сражений, переговоров, переходов через реки и горы, записи речей, бытовые эпизоды. Книга до конца сохраняет внутреннее напряжение, поэтому сегодня «Анабасис» можно читать не только как исторический источник или военные мемуары, но и как хронику выживания — книгу о том, что происходит с людьми, когда привычный мир рухнул, впереди неизвестность, а будущее приходится читать по внутренностям жертвенных животных.
МС: Викторианская натуралистическая проза, американская проза XX века, современная российская философия, античная литература. Ваш издательский список широк, но эклектики в этом нет — только органичное, почти синкретическое сосуществование. Чем оно достигается?
ОБ: Каталог объединяет не тема, а определенная интонация. Все эти книги сопротивляются готовым объяснениям — вместо того чтобы сразу превращать мир в набор идей, они предлагают сначала прожить какой-то опыт: из года в год ждать возвращения ласточек, пройти тропинками островов Внутреннего Японского моря, сорок лет наблюдать за сменой времен года в одной и той же долине или оказаться среди десяти тысяч греческих наемников, потерявших дорогу домой. Наверное, мне просто близки авторы, которые сначала смотрят вокруг, слушают, удивляются — и только потом пытаются понять, что именно с ними стряслось.
МС: Расскажите немного о планах talweg. Быть может, вы двинетесь на Восток и привезете чтение из Маньчжурии или Непала? Издадите поэзию? Проведете питчинг?
ОБ: Сейчас мы готовим несколько очень разных книг. Во-первых, «Знаки и сезоны» Джона Берроуза — одного из основоположников американской литературы о природе. Для меня это своего рода органическое продолжение «Естественной истории Селборна». Берроуз многому научился у Гилберта Уайта — позже он даже подготовил новое издание его книги, — но перенес эту традицию в американский пейзаж. Если Уайт десятилетиями наблюдает за одной английской деревней, то Берроуз с тем же терпением и вниманием читает смену времен года в долине Гудзона.
Во-вторых, «Внутреннее море» киноведа Дональда Ричи. Формально этот текст можно назвать травелогом, но на самом деле это книга о человеке, который пытается понять страну, в которой прожил почти всю жизнь, прекрасно сознавая, что навсегда останется в ней чужаком.
А еще мы впервые издадим на русском отдельной книгой избранные стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса. Для меня это прежде всего поэт, который всю жизнь пытался писать стихотворения так, чтобы между словами и миром оставалось как можно меньше расстояния. Впрочем, это лишь планы на сегодняшний день. Через год я вполне могу рассказывать вам, почему нельзя жить без английских рыболовных дневников XVIII века или японского путеводителя по дикорастущим растениям.