Я ощущала – пусть это было лишь интуицией, смутным чувством, – что между деньгами и временем существует некое неотъемлемое соответствие, но связь между деньгами и пространством (в абстрактном смысле, то есть «пространственностью») казалась мне куда менее очевидной. Конечно, если не понимать под пространством собственность или недвижимость. Но советское пространство нельзя присвоить. И, несмотря на любовь к этому странному, почти осязаемому свету, в котором город словно плывет, различимый лишь частично, многие ленинградцы (да и вообще русские), как мне не раз говорили, страдают агорафобией. И это, и многие другие пространства порождают в них страх бесконечности. Я вспоминаю свои первые впечатления от посещения публичного места – советского автобуса, и от поведения людей в толпе. В переполненном американском автобусе каждый старается сжаться, чтобы занять минимум пространства: из вежливости и страха прикосновения. В переполненных французских или итальянских автобусах (исходя из моего собственного опыта) люди давят друг на друга куда более бесцеремонно и раскрепощенно, но скорее ради удобства, чем из желания близости. А в переполненном советском автобусе я чувствовала себя, можно сказать, обнятой, почти по-матерински: стоя среди людей, которые словно расширяются, поддерживая друг друга во время тряски и вместе взваливая на себя бремя зажатых тяжелых сумок и пластиковых пакетов. Странным образом это успокаивало. В августе я поделилась своими мыслями с Аркадием и Зиной: американцы в толпе пытаются уменьшиться, а русские – расшириться. «Ой, я терпеть не могу наших людей в автобусах. Каждый раздувается, как может, и запах стоит просто невыносимый! – сказала Зина. – Я всегда борюсь с людьми, пытаясь открыть окно. А они ненавидят открытые окна».

Нам знакомо желание по отношению к объекту, но как быть с желанием объекта по отношению к нам? Возвращаясь во Франкфурт, мы стоим в очереди, чтобы предъявить паспорта. По периметру огромного зала ожидания расположены магазины, где продается все, от дорогих кожаных сумок и дизайнерской одежды до японских электронных гаджетов, алкоголя и авторучек. Рекламные вывески смешиваются с функциональными сине-белыми указателями, создавая огромную подвесную конструкцию, мерцающую во всех направлениях. Это самая распространенная панорама на Западе, но после практически полного отсутствия подобной информации в России, ее внезапное появление вызывает нечто наподобие головокружения. Что-то «нуждается» в нас в том смысле, в каком природа в девятнадцатом веке нуждалась в поэтах для выраженья безмолвия. Человек испытывает благоговейный трепет перед прессом для глажения брюк, работающим на батарейках, компьютером, запоминающим, какой день сегодня в Джакарте, телефоном, принявшим форму бильярдного шара.

Убежденность Пригова в том, что русский концептуализм существует в той культуре, у которой нет понятия объекта, заставляет задуматься, а какова тогда его организационная модель? Некоторые художники, повстречавшиеся мне, казались довольно радикальными в своих суждениях о ценности объектов, в частности, Наташа Свэлоу¹, представившаяся главой «Клуба любительниц Джеффа Кунса»². Она знала Рональда Фельдмана³. Клуб этот собирается регулярно для обсуждения вопросов постмодернизма. Я попытался разъяснить ей, почему Джефф Кунс многими на Западе считается проблематичной фигурой в его отношении к рынку; Наташа не выразила никакого отказа или какой-либо вины в признании его. «То есть Вы хотите, чтобы Россию растерзали на мелкие кусочки земли и продали Западу?» Знала ли она, что когда Клемент Гринберг⁴ проводил различие между авангардом и китчем, главным образцом китча для него был сталинистский культ бездарщины? Мы обратили внимание, что один «народный художник», выступивший с длиннющим и сбивчивым тостом на банкете, мог бы вполне быть отлит в серебре как китч-объект Кунса, не говоря уже про статую Пушкина⁵. На самом деле, в русском общественном пространстве циркулирует бесконечный резервуар китчевых вещичек. На фоне каких-то дешевых листовок, кружевных салфеток, заводных игрушек из пластика, шариковых ручек с Пушкиным неподвижно сидела Роза Телевизор, девятнадцатилетняя художница-скульптор, со сломанными ржавыми цепями, символически размещенными на выставке «Женщина и искусство»; глаза ее смотрели прямо вперед, а выражение лица было совершенно бесстрастным в тот момент, когда Наташа ловко выхватила из ее рук каталог «Лэнгтон»⁶, который я дал Розе (просто посмотреть?). После чего муж Наташи, художник-концептуалист Энвер, начал пространную речь по-русски, без перевода, в надежде, что вдруг я увезу с собой обратно на Запад его видение постмодернизма. Казалось, у него на все найдется подобающее объяснение.

В следующем за Гогеном зале стоял гроб Александра Невского⁷. В странновато пышном, розовостенном буфете Союза архитекторов в двухчасовом ожидании резиновой варёной говядины, перед которой подаётся только одно блюдечко с нарезанным помидором под чем-то вроде местного варианта соуса «тысяча островов», Жданов хлебает своё шампанское, беспрерывно стреляя у Кутика папиросы «Опал», и зачитывает фразы из английского разговорника — вопросы («Ты сама волосы красишь?», «Это твоя мать?», «Не почините мне глушитель?»), никому конкретно не адресованные, предназначенные исключительно заполнять паузу. Мы с Майклом пошли вперёд. Длинные внешние стены Зимнего были яркого зелёного оттенка под цвет шербета из лайма, прерывался который только белой окантовкой, узорчатыми окнами и самым бледным когда-либо виденным мною светом. «Lozhka», — медленно произнесла ты, взяв её с блюдечка, аккуратно выводя каждую фонему губами, пока я отвечал так же медленно: «Spoon». Яблоко величиной с лимон и цвета картошки. «Что же там ремонтируют в Музее Ленина?» — «Ленина».