Настройки
Основные куки-файлы необходимы для функционирования сайта и работают по умолчанию. Дополнительные файлы можно настроить или отключить
Тезисы об «Осени на острове Сатурн»
Поэт и исследователь Кирилл Шубин в рецензии на книгу Михаила Бордуновского «Осень на острове Сатурн» замечает, что автор не дает никаких ключей к своим стихам, а любую трактовку интерпретацию читателя ставит под сомнение. Поэтому критик выбирает путь точных тезисов — и приходит к противоречивым выводам.
Михаил Бордуновский не даёт никаких ключей к своим текстам. Какой бы вопрос ему ни задавали, какую бы интерпретацию ни предлагали — они всегда встречаются с сомнением автора. На первый взгляд это даёт свободу читателю, но спустя время приходит понимание, что ни одно суждение не попадает в цель. Стихотворения Михаила Бордуновского переполнены такими деталями, которые искушают читателя на частично правдивые или очевидно ложные интерпретации. Целостного представления о его поэзии нет, поэтому начинаю с нуля.
Пока что мы видим два главных препятствия для анализа «Осени на острове Сатурн». Во-первых, искушение метафизикой. Михаил Бордуновский постоянно играет с понятиями и приёмами, которые по инерции приводят к нелепо-обобщённым и вычурно-космическим выводам. Во-вторых, искушение интертекстуальностью. Стиль Бордуновского отчётливо перекликается с наследием мировой культуры от Феогнида до Андрея Таврова. Из-за этого хочется у всего искать претекст, но эти поиски оказываются многозатратны и безрезультатны. Необходимые цитаты и заимствования в сборнике автор уже поставил в кавычки. Это ограничивает «аспирантскую немощь аллюзий» от дальнейшего падения. Учитывая силу искушения, надо двигаться осторожно и ограниченно.
Рецензия устроена как набор тезисов. Они описывают общие понятия, которые можно выделить из стихотворений Михаила Бордуновского для их же описания. Такой принцип был выбран, чтобы по возможности представить эту поэзию в наиболее ясном виде и не допустить третьего искушения — искушения болтовни. Исхожу из того, что циклы «Осени на острове Сатурн» переплетаются друг с другом множеством приёмов, мотивов, образов и тем, которые никогда не представлены одновременно. Этот анализ не будет непротиворечивым.
Общие места, или отправные точки:
1) Скука, дремота, покой, безделие — основное состояние духа.
2) Убийство, тление, злоба, вражда — основное состояние мира
(«Мир глух, как солома. Слова /
друг друга едят, будто рыбы, почти не открывая рта")
3) Все события, пейзажи, персонажи повторяются и накладываются друг на друга: Василиск II Благородный = Одинокий король = Ульсгор, Крым = Ульсгор = Луна = Послезавтра, Бомба = Ракета = Архангел = Комета = Уничтожение, любой город = любой другой город. Они все конкретны, и всегда Ульсгор значит Ульсгор, 1 декорация значит 1 декорация и больше ничего, но структурная суть общая, места у них — те же.
4) Вечное ожидание: конца никогда не будет, история не завершится.
Частные сочетания:
1) Нет разницы между фантастическими и реально-прошедшими историями: гражданская война красных и белых, войны Ульсгора, Завтра и между Офиром, Фарсисом и Луной — не отличаются друг от друга. Конница Валленштайна = велосипеды и кофемолки = пузырь гладкотканной рыбины = БПЛА.
2) Конец всего и смерть всего придут, о них говорит всё, звёзды и птичьи потроха уверяют в близости катастрофы, но её отсрочка раз за разом продляется, снова и снова текст заканчивается тем, что больше просто нельзя болтать об ожидании.
3) «Преображение: чувствовать боль времени точно так же, как головную боль». Но как будто специально чувствовать не надо. Связка скуки, злобы и истории за счёт вечного ожидания остаётся неразделимыми и непрекращающимися.
4) Когда один из сюжетов утопает в собственном безвыходном ожидании, он сменяется другим сюжетом. Поэтому циклы Михаила Бордуновского театральны: одинаковые сюжеты воспроизводятся в разных декорациях. Но настойчивое повторение стирает даже тени. К концу даже тени теней убиты, и остаётся просто заменители скуки — «туман, смог». Театр превращается в настольную игру с одинаковыми игровыми полями. Тени гибнут вместе с исчезновением света, и остаются только чинары, только пейзаж.
5) Театральность, постоянное ожидание и уверенность (или надежда) в смерти — из-за этого все бездействуют или увлекаются безделушками и бессмыслицей: «Теперь завод ничего не делает, просто стои́т / над шершавой рекой, которая куплена вся с потрохами…»
6) Декорации как Ульсгор и острова Сегодня, Завтра и Послезавтра — это только фон для теней или тоже тени? Можно ли считать тени декорациями и наоборот? Очевидный ответ: тени — это тени; декорации — это декорации.
7) Есть искушение считать, что цель поэтики Михаила Бордуновского — это описывать тени, ведь он правда «хотел написать свои тени" — тени всех вещей: «тюль фигур на асфальте, шерсть ржавых собак». Тени действительно повсюду, и если разные элементы цикла наслаивают и повторяют друг другу, то все они — тени Всего, какой-то общей вещи.
8) Что значить «написать тени»? Если Всё (или всё) подразумевается как тени, не предопределяет ли это фантастичность сюжетов, малые погрешности и отклонения от инерции реального? Как говорит Ульсгор, собирая армию: «…я — который / младше собственной тени». Или: «Остров Сегодня заплыл. Проходит патруль / с птеродактилем на поводке».
9) В дополнение к декорациям, существуют поверхностные, случайные и удивительные описания мира, который отличается преходящестью. Этот преходящий мир безразличен к скуке, вражде и тревоге, но только в них и существует. Он удивляет говорящего и смотрящего случайностью, непосредственностью и абсолютной бессмысленностью. И этот преходящий мир растворяется легче всего при переходе от одного цикла к другому:
«Что мне реальность, не поддающаяся проверке? На краю ямы
трое рабочих перебрасываются картами прямо
под распахнувшимся дождём. Я погладил
каменную кошку, и она рассыпалась, я
чай заказал, а в стакане несут песок, я даже
купил газету. Или это она — меня?"
«А здесь, в закусочной, муха, и никакущий кофе
мозг умершего праздника во мне пытается заглушить,
как рыбу… и я гоню эту беллетристику…"
10) Вместе с различием теней, декораций и преходящего выделяется различие теней и пейзажа. Когда ликвидируется всё остальное, сохраняется некий безусловный пейзаж — чинары без света. Это мир, где уже невозможны тени, истреблено всё. Возможно, некоторые элементы непреходящего мира пересекаются с пейзажем — по типу жары, зноя, кружащих мух. Такие вот внутренне пустые пространства эти пейзажи:
«мухи барахтаются в кружевах, обмирают
на каёмках палящих тарелок уличного
кафе, внутри соответствий"
«пуст февраль,
галечный пляж оскудел,
разрушены чайки"
11) В пейзаже есть соответствия скуке — это зной и жара, полдень и ночь, снег. Возможно, они напоминают о мире, который останется, когда уйдут все тени. Именно в такое время говорящий находится без дела, из-за чего вынужден предаваться бесконечным размышлениям.
12) Этот мир полон иронии и шутовства, вскрывающих пустоту приёмов красивого стиля, заставляющих толковать всё метафизически. Сюда относятся случайные прописные буквы, отпечаток обобщений: «билет на фуникулёр туда и обратно (хотите, пусть будет Туда / и Обратно)». Или планы инквизитора расстрелять и сильных мира сего, и проходных персонажей — никто из них не думает о такой кончине: «Расставим ещё меченосца пик, премьер-министра / труппу сверчкового театра, малокровного наследника, / меня, тебя и слезящееся твоё сердце». И в планах, конечно, отпустить дезертира — он постоянно беспокоится о казни: «А что дезертир? Пусть идёт куда шёл. // Кому он нужен…»
13) Тени — это очень широкое понятие. Оно должно охватывать и декорации, и преходящее, и какие-то действительные вещи, которые отражаются повторяющимися декорациями.
Следствие на полях:
Есть некая движущая сила постепенного стирания, которая через повторение и ожидание доводит до непредсказуемых результатов. Как будто достоинство дружеских парков кроется в бесконечных вариациях теней, которые безболезненно появляются и исчезают. Этим и обеспечивается игровое спокойствие парков и возможность путей отхода. Ликвидация света на ст. Ликвидации света уничтожает весь мир колец Сатурна — этии «тени Всего», которые пишет говорящий-гравер.
Исключение:
Есть пространства блаженного безделия, любимых злоумышленников: парки, фойе театра, холмы, комната, некоторые орбиты и станции. Но они уязвимы и непонятно, сохранилось ли хоть что-нибудь от них.
Заключение частных сочетаний:
Можно ли записывать тени, когда «тени уже мертвы»? Этот вопрос появляется в четвёртой части книги. После него — наиболее радикальная форма письма теней в одноимённых насыщенных «Тенях» и отказ от них в «Тридцати пяти остановках», лишённых преходящих элементов города и отличающихся друг от другом лишь маршрутами и жестами бессилия. Кажется, это последний вопрос для поэзии Михаила Бордуновского первой половины 2020-х гг. Может, больше и нельзя писать стихи.
Пока что мы видим два главных препятствия для анализа «Осени на острове Сатурн». Во-первых, искушение метафизикой. Михаил Бордуновский постоянно играет с понятиями и приёмами, которые по инерции приводят к нелепо-обобщённым и вычурно-космическим выводам. Во-вторых, искушение интертекстуальностью. Стиль Бордуновского отчётливо перекликается с наследием мировой культуры от Феогнида до Андрея Таврова. Из-за этого хочется у всего искать претекст, но эти поиски оказываются многозатратны и безрезультатны. Необходимые цитаты и заимствования в сборнике автор уже поставил в кавычки. Это ограничивает «аспирантскую немощь аллюзий» от дальнейшего падения. Учитывая силу искушения, надо двигаться осторожно и ограниченно.
Рецензия устроена как набор тезисов. Они описывают общие понятия, которые можно выделить из стихотворений Михаила Бордуновского для их же описания. Такой принцип был выбран, чтобы по возможности представить эту поэзию в наиболее ясном виде и не допустить третьего искушения — искушения болтовни. Исхожу из того, что циклы «Осени на острове Сатурн» переплетаются друг с другом множеством приёмов, мотивов, образов и тем, которые никогда не представлены одновременно. Этот анализ не будет непротиворечивым.
Общие места, или отправные точки:
1) Скука, дремота, покой, безделие — основное состояние духа.
2) Убийство, тление, злоба, вражда — основное состояние мира
(«Мир глух, как солома. Слова /
друг друга едят, будто рыбы, почти не открывая рта")
3) Все события, пейзажи, персонажи повторяются и накладываются друг на друга: Василиск II Благородный = Одинокий король = Ульсгор, Крым = Ульсгор = Луна = Послезавтра, Бомба = Ракета = Архангел = Комета = Уничтожение, любой город = любой другой город. Они все конкретны, и всегда Ульсгор значит Ульсгор, 1 декорация значит 1 декорация и больше ничего, но структурная суть общая, места у них — те же.
4) Вечное ожидание: конца никогда не будет, история не завершится.
Частные сочетания:
1) Нет разницы между фантастическими и реально-прошедшими историями: гражданская война красных и белых, войны Ульсгора, Завтра и между Офиром, Фарсисом и Луной — не отличаются друг от друга. Конница Валленштайна = велосипеды и кофемолки = пузырь гладкотканной рыбины = БПЛА.
2) Конец всего и смерть всего придут, о них говорит всё, звёзды и птичьи потроха уверяют в близости катастрофы, но её отсрочка раз за разом продляется, снова и снова текст заканчивается тем, что больше просто нельзя болтать об ожидании.
3) «Преображение: чувствовать боль времени точно так же, как головную боль». Но как будто специально чувствовать не надо. Связка скуки, злобы и истории за счёт вечного ожидания остаётся неразделимыми и непрекращающимися.
4) Когда один из сюжетов утопает в собственном безвыходном ожидании, он сменяется другим сюжетом. Поэтому циклы Михаила Бордуновского театральны: одинаковые сюжеты воспроизводятся в разных декорациях. Но настойчивое повторение стирает даже тени. К концу даже тени теней убиты, и остаётся просто заменители скуки — «туман, смог». Театр превращается в настольную игру с одинаковыми игровыми полями. Тени гибнут вместе с исчезновением света, и остаются только чинары, только пейзаж.
5) Театральность, постоянное ожидание и уверенность (или надежда) в смерти — из-за этого все бездействуют или увлекаются безделушками и бессмыслицей: «Теперь завод ничего не делает, просто стои́т / над шершавой рекой, которая куплена вся с потрохами…»
6) Декорации как Ульсгор и острова Сегодня, Завтра и Послезавтра — это только фон для теней или тоже тени? Можно ли считать тени декорациями и наоборот? Очевидный ответ: тени — это тени; декорации — это декорации.
7) Есть искушение считать, что цель поэтики Михаила Бордуновского — это описывать тени, ведь он правда «хотел написать свои тени" — тени всех вещей: «тюль фигур на асфальте, шерсть ржавых собак». Тени действительно повсюду, и если разные элементы цикла наслаивают и повторяют друг другу, то все они — тени Всего, какой-то общей вещи.
8) Что значить «написать тени»? Если Всё (или всё) подразумевается как тени, не предопределяет ли это фантастичность сюжетов, малые погрешности и отклонения от инерции реального? Как говорит Ульсгор, собирая армию: «…я — который / младше собственной тени». Или: «Остров Сегодня заплыл. Проходит патруль / с птеродактилем на поводке».
9) В дополнение к декорациям, существуют поверхностные, случайные и удивительные описания мира, который отличается преходящестью. Этот преходящий мир безразличен к скуке, вражде и тревоге, но только в них и существует. Он удивляет говорящего и смотрящего случайностью, непосредственностью и абсолютной бессмысленностью. И этот преходящий мир растворяется легче всего при переходе от одного цикла к другому:
«Что мне реальность, не поддающаяся проверке? На краю ямы
трое рабочих перебрасываются картами прямо
под распахнувшимся дождём. Я погладил
каменную кошку, и она рассыпалась, я
чай заказал, а в стакане несут песок, я даже
купил газету. Или это она — меня?"
«А здесь, в закусочной, муха, и никакущий кофе
мозг умершего праздника во мне пытается заглушить,
как рыбу… и я гоню эту беллетристику…"
10) Вместе с различием теней, декораций и преходящего выделяется различие теней и пейзажа. Когда ликвидируется всё остальное, сохраняется некий безусловный пейзаж — чинары без света. Это мир, где уже невозможны тени, истреблено всё. Возможно, некоторые элементы непреходящего мира пересекаются с пейзажем — по типу жары, зноя, кружащих мух. Такие вот внутренне пустые пространства эти пейзажи:
«мухи барахтаются в кружевах, обмирают
на каёмках палящих тарелок уличного
кафе, внутри соответствий"
«пуст февраль,
галечный пляж оскудел,
разрушены чайки"
11) В пейзаже есть соответствия скуке — это зной и жара, полдень и ночь, снег. Возможно, они напоминают о мире, который останется, когда уйдут все тени. Именно в такое время говорящий находится без дела, из-за чего вынужден предаваться бесконечным размышлениям.
12) Этот мир полон иронии и шутовства, вскрывающих пустоту приёмов красивого стиля, заставляющих толковать всё метафизически. Сюда относятся случайные прописные буквы, отпечаток обобщений: «билет на фуникулёр туда и обратно (хотите, пусть будет Туда / и Обратно)». Или планы инквизитора расстрелять и сильных мира сего, и проходных персонажей — никто из них не думает о такой кончине: «Расставим ещё меченосца пик, премьер-министра / труппу сверчкового театра, малокровного наследника, / меня, тебя и слезящееся твоё сердце». И в планах, конечно, отпустить дезертира — он постоянно беспокоится о казни: «А что дезертир? Пусть идёт куда шёл. // Кому он нужен…»
13) Тени — это очень широкое понятие. Оно должно охватывать и декорации, и преходящее, и какие-то действительные вещи, которые отражаются повторяющимися декорациями.
Следствие на полях:
Есть некая движущая сила постепенного стирания, которая через повторение и ожидание доводит до непредсказуемых результатов. Как будто достоинство дружеских парков кроется в бесконечных вариациях теней, которые безболезненно появляются и исчезают. Этим и обеспечивается игровое спокойствие парков и возможность путей отхода. Ликвидация света на ст. Ликвидации света уничтожает весь мир колец Сатурна — этии «тени Всего», которые пишет говорящий-гравер.
Исключение:
Есть пространства блаженного безделия, любимых злоумышленников: парки, фойе театра, холмы, комната, некоторые орбиты и станции. Но они уязвимы и непонятно, сохранилось ли хоть что-нибудь от них.
Заключение частных сочетаний:
Можно ли записывать тени, когда «тени уже мертвы»? Этот вопрос появляется в четвёртой части книги. После него — наиболее радикальная форма письма теней в одноимённых насыщенных «Тенях» и отказ от них в «Тридцати пяти остановках», лишённых преходящих элементов города и отличающихся друг от другом лишь маршрутами и жестами бессилия. Кажется, это последний вопрос для поэзии Михаила Бордуновского первой половины 2020-х гг. Может, больше и нельзя писать стихи.
вас может заинтересовать
Тезисы об «Осени на острове Сатурн»
Поэт и исследователь Кирилл Шубин в рецензии на книгу Михаила Бордуновского «Осень на острове Сатурн» замечает, что автор не дает никаких ключей к своим стихам, а любую трактовку интерпретацию читателя ставит под сомнение. Поэтому критик выбирает путь точных тезисов — и приходит к противоречивым выводам.
Михаил Бордуновский не даёт никаких ключей к своим текстам. Какой бы вопрос ему ни задавали, какую бы интерпретацию ни предлагали — они всегда встречаются с сомнением автора. На первый взгляд это даёт свободу читателю, но спустя время приходит понимание, что ни одно суждение не попадает в цель. Стихотворения Михаила Бордуновского переполнены такими деталями, которые искушают читателя на частично правдивые или очевидно ложные интерпретации. Целостного представления о его поэзии нет, поэтому начинаю с нуля.
Пока что мы видим два главных препятствия для анализа «Осени на острове Сатурн». Во-первых, искушение метафизикой. Михаил Бордуновский постоянно играет с понятиями и приёмами, которые по инерции приводят к нелепо-обобщённым и вычурно-космическим выводам. Во-вторых, искушение интертекстуальностью. Стиль Бордуновского отчётливо перекликается с наследием мировой культуры от Феогнида до Андрея Таврова. Из-за этого хочется у всего искать претекст, но эти поиски оказываются многозатратны и безрезультатны. Необходимые цитаты и заимствования в сборнике автор уже поставил в кавычки. Это ограничивает «аспирантскую немощь аллюзий» от дальнейшего падения. Учитывая силу искушения, надо двигаться осторожно и ограниченно.
Рецензия устроена как набор тезисов. Они описывают общие понятия, которые можно выделить из стихотворений Михаила Бордуновского для их же описания. Такой принцип был выбран, чтобы по возможности представить эту поэзию в наиболее ясном виде и не допустить третьего искушения — искушения болтовни. Исхожу из того, что циклы «Осени на острове Сатурн» переплетаются друг с другом множеством приёмов, мотивов, образов и тем, которые никогда не представлены одновременно. Этот анализ не будет непротиворечивым.
Общие места, или отправные точки:
1) Скука, дремота, покой, безделие — основное состояние духа.
2) Убийство, тление, злоба, вражда — основное состояние мира
(«Мир глух, как солома. Слова /
друг друга едят, будто рыбы, почти не открывая рта")
3) Все события, пейзажи, персонажи повторяются и накладываются друг на друга: Василиск II Благородный = Одинокий король = Ульсгор, Крым = Ульсгор = Луна = Послезавтра, Бомба = Ракета = Архангел = Комета = Уничтожение, любой город = любой другой город. Они все конкретны, и всегда Ульсгор значит Ульсгор, 1 декорация значит 1 декорация и больше ничего, но структурная суть общая, места у них — те же.
4) Вечное ожидание: конца никогда не будет, история не завершится.
Частные сочетания:
1) Нет разницы между фантастическими и реально-прошедшими историями: гражданская война красных и белых, войны Ульсгора, Завтра и между Офиром, Фарсисом и Луной — не отличаются друг от друга. Конница Валленштайна = велосипеды и кофемолки = пузырь гладкотканной рыбины = БПЛА.
2) Конец всего и смерть всего придут, о них говорит всё, звёзды и птичьи потроха уверяют в близости катастрофы, но её отсрочка раз за разом продляется, снова и снова текст заканчивается тем, что больше просто нельзя болтать об ожидании.
3) «Преображение: чувствовать боль времени точно так же, как головную боль». Но как будто специально чувствовать не надо. Связка скуки, злобы и истории за счёт вечного ожидания остаётся неразделимыми и непрекращающимися.
4) Когда один из сюжетов утопает в собственном безвыходном ожидании, он сменяется другим сюжетом. Поэтому циклы Михаила Бордуновского театральны: одинаковые сюжеты воспроизводятся в разных декорациях. Но настойчивое повторение стирает даже тени. К концу даже тени теней убиты, и остаётся просто заменители скуки — «туман, смог». Театр превращается в настольную игру с одинаковыми игровыми полями. Тени гибнут вместе с исчезновением света, и остаются только чинары, только пейзаж.
5) Театральность, постоянное ожидание и уверенность (или надежда) в смерти — из-за этого все бездействуют или увлекаются безделушками и бессмыслицей: «Теперь завод ничего не делает, просто стои́т / над шершавой рекой, которая куплена вся с потрохами…»
6) Декорации как Ульсгор и острова Сегодня, Завтра и Послезавтра — это только фон для теней или тоже тени? Можно ли считать тени декорациями и наоборот? Очевидный ответ: тени — это тени; декорации — это декорации.
7) Есть искушение считать, что цель поэтики Михаила Бордуновского — это описывать тени, ведь он правда «хотел написать свои тени» — тени всех вещей: «тюль фигур на асфальте, шерсть ржавых собак». Тени действительно повсюду, и если разные элементы цикла наслаивают и повторяют друг другу, то все они — тени Всего, какой-то общей вещи.
8) Что значить «написать тени»? Если Всё (или всё) подразумевается как тени, не предопределяет ли это фантастичность сюжетов, малые погрешности и отклонения от инерции реального? Как говорит Ульсгор, собирая армию: «…я — который / младше собственной тени». Или: «Остров Сегодня заплыл. Проходит патруль / с птеродактилем на поводке».
9) В дополнение к декорациям, существуют поверхностные, случайные и удивительные описания мира, который отличается преходящестью. Этот преходящий мир безразличен к скуке, вражде и тревоге, но только в них и существует. Он удивляет говорящего и смотрящего случайностью, непосредственностью и абсолютной бессмысленностью. И этот преходящий мир растворяется легче всего при переходе от одного цикла к другому:
«Что мне реальность, не поддающаяся проверке? На краю ямы
трое рабочих перебрасываются картами прямо
под распахнувшимся дождём. Я погладил
каменную кошку, и она рассыпалась, я
чай заказал, а в стакане несут песок, я даже
купил газету. Или это она — меня?"
«А здесь, в закусочной, муха, и никакущий кофе
мозг умершего праздника во мне пытается заглушить,
как рыбу… и я гоню эту беллетристику…"
10) Вместе с различием теней, декораций и преходящего выделяется различие теней и пейзажа. Когда ликвидируется всё остальное, сохраняется некий безусловный пейзаж — чинары без света. Это мир, где уже невозможны тени, истреблено всё. Возможно, некоторые элементы непреходящего мира пересекаются с пейзажем — по типу жары, зноя, кружащих мух. Такие вот внутренне пустые пространства эти пейзажи:
«мухи барахтаются в кружевах, обмирают
на каёмках палящих тарелок уличного
кафе, внутри соответствий"
«пуст февраль,
галечный пляж оскудел,
разрушены чайки"
11) В пейзаже есть соответствия скуке — это зной и жара, полдень и ночь, снег. Возможно, они напоминают о мире, который останется, когда уйдут все тени. Именно в такое время говорящий находится без дела, из-за чего вынужден предаваться бесконечным размышлениям.
12) Этот мир полон иронии и шутовства, вскрывающих пустоту приёмов красивого стиля, заставляющих толковать всё метафизически. Сюда относятся случайные прописные буквы, отпечаток обобщений: «билет на фуникулёр туда и обратно (хотите, пусть будет Туда / и Обратно)». Или планы инквизитора расстрелять и сильных мира сего, и проходных персонажей — никто из них не думает о такой кончине: «Расставим ещё меченосца пик, премьер-министра / труппу сверчкового театра, малокровного наследника, / меня, тебя и слезящееся твоё сердце». И в планах, конечно, отпустить дезертира — он постоянно беспокоится о казни: «А что дезертир? Пусть идёт куда шёл. // Кому он нужен…»
13) Тени — это очень широкое понятие. Оно должно охватывать и декорации, и преходящее, и какие-то действительные вещи, которые отражаются повторяющимися декорациями.
Следствие на полях:
Есть некая движущая сила постепенного стирания, которая через повторение и ожидание доводит до непредсказуемых результатов. Как будто достоинство дружеских парков кроется в бесконечных вариациях теней, которые безболезненно появляются и исчезают. Этим и обеспечивается игровое спокойствие парков и возможность путей отхода. Ликвидация света на ст. Ликвидации света уничтожает весь мир колец Сатурна — этии «тени Всего», которые пишет говорящий-гравер.
Исключение:
Есть пространства блаженного безделия, любимых злоумышленников: парки, фойе театра, холмы, комната, некоторые орбиты и станции. Но они уязвимы и непонятно, сохранилось ли хоть что-нибудь от них.
Заключение частных сочетаний:
Можно ли записывать тени, когда «тени уже мертвы»? Этот вопрос появляется в четвёртой части книги. После него — наиболее радикальная форма письма теней в одноимённых насыщенных «Тенях» и отказ от них в «Тридцати пяти остановках», лишённых преходящих элементов города и отличающихся друг от другом лишь маршрутами и жестами бессилия. Кажется, это последний вопрос для поэзии Михаила Бордуновского первой половины 2020-х гг. Может, больше и нельзя писать стихи.
Пока что мы видим два главных препятствия для анализа «Осени на острове Сатурн». Во-первых, искушение метафизикой. Михаил Бордуновский постоянно играет с понятиями и приёмами, которые по инерции приводят к нелепо-обобщённым и вычурно-космическим выводам. Во-вторых, искушение интертекстуальностью. Стиль Бордуновского отчётливо перекликается с наследием мировой культуры от Феогнида до Андрея Таврова. Из-за этого хочется у всего искать претекст, но эти поиски оказываются многозатратны и безрезультатны. Необходимые цитаты и заимствования в сборнике автор уже поставил в кавычки. Это ограничивает «аспирантскую немощь аллюзий» от дальнейшего падения. Учитывая силу искушения, надо двигаться осторожно и ограниченно.
Рецензия устроена как набор тезисов. Они описывают общие понятия, которые можно выделить из стихотворений Михаила Бордуновского для их же описания. Такой принцип был выбран, чтобы по возможности представить эту поэзию в наиболее ясном виде и не допустить третьего искушения — искушения болтовни. Исхожу из того, что циклы «Осени на острове Сатурн» переплетаются друг с другом множеством приёмов, мотивов, образов и тем, которые никогда не представлены одновременно. Этот анализ не будет непротиворечивым.
Общие места, или отправные точки:
1) Скука, дремота, покой, безделие — основное состояние духа.
2) Убийство, тление, злоба, вражда — основное состояние мира
(«Мир глух, как солома. Слова /
друг друга едят, будто рыбы, почти не открывая рта")
3) Все события, пейзажи, персонажи повторяются и накладываются друг на друга: Василиск II Благородный = Одинокий король = Ульсгор, Крым = Ульсгор = Луна = Послезавтра, Бомба = Ракета = Архангел = Комета = Уничтожение, любой город = любой другой город. Они все конкретны, и всегда Ульсгор значит Ульсгор, 1 декорация значит 1 декорация и больше ничего, но структурная суть общая, места у них — те же.
4) Вечное ожидание: конца никогда не будет, история не завершится.
Частные сочетания:
1) Нет разницы между фантастическими и реально-прошедшими историями: гражданская война красных и белых, войны Ульсгора, Завтра и между Офиром, Фарсисом и Луной — не отличаются друг от друга. Конница Валленштайна = велосипеды и кофемолки = пузырь гладкотканной рыбины = БПЛА.
2) Конец всего и смерть всего придут, о них говорит всё, звёзды и птичьи потроха уверяют в близости катастрофы, но её отсрочка раз за разом продляется, снова и снова текст заканчивается тем, что больше просто нельзя болтать об ожидании.
3) «Преображение: чувствовать боль времени точно так же, как головную боль». Но как будто специально чувствовать не надо. Связка скуки, злобы и истории за счёт вечного ожидания остаётся неразделимыми и непрекращающимися.
4) Когда один из сюжетов утопает в собственном безвыходном ожидании, он сменяется другим сюжетом. Поэтому циклы Михаила Бордуновского театральны: одинаковые сюжеты воспроизводятся в разных декорациях. Но настойчивое повторение стирает даже тени. К концу даже тени теней убиты, и остаётся просто заменители скуки — «туман, смог». Театр превращается в настольную игру с одинаковыми игровыми полями. Тени гибнут вместе с исчезновением света, и остаются только чинары, только пейзаж.
5) Театральность, постоянное ожидание и уверенность (или надежда) в смерти — из-за этого все бездействуют или увлекаются безделушками и бессмыслицей: «Теперь завод ничего не делает, просто стои́т / над шершавой рекой, которая куплена вся с потрохами…»
6) Декорации как Ульсгор и острова Сегодня, Завтра и Послезавтра — это только фон для теней или тоже тени? Можно ли считать тени декорациями и наоборот? Очевидный ответ: тени — это тени; декорации — это декорации.
7) Есть искушение считать, что цель поэтики Михаила Бордуновского — это описывать тени, ведь он правда «хотел написать свои тени» — тени всех вещей: «тюль фигур на асфальте, шерсть ржавых собак». Тени действительно повсюду, и если разные элементы цикла наслаивают и повторяют друг другу, то все они — тени Всего, какой-то общей вещи.
8) Что значить «написать тени»? Если Всё (или всё) подразумевается как тени, не предопределяет ли это фантастичность сюжетов, малые погрешности и отклонения от инерции реального? Как говорит Ульсгор, собирая армию: «…я — который / младше собственной тени». Или: «Остров Сегодня заплыл. Проходит патруль / с птеродактилем на поводке».
9) В дополнение к декорациям, существуют поверхностные, случайные и удивительные описания мира, который отличается преходящестью. Этот преходящий мир безразличен к скуке, вражде и тревоге, но только в них и существует. Он удивляет говорящего и смотрящего случайностью, непосредственностью и абсолютной бессмысленностью. И этот преходящий мир растворяется легче всего при переходе от одного цикла к другому:
«Что мне реальность, не поддающаяся проверке? На краю ямы
трое рабочих перебрасываются картами прямо
под распахнувшимся дождём. Я погладил
каменную кошку, и она рассыпалась, я
чай заказал, а в стакане несут песок, я даже
купил газету. Или это она — меня?"
«А здесь, в закусочной, муха, и никакущий кофе
мозг умершего праздника во мне пытается заглушить,
как рыбу… и я гоню эту беллетристику…"
10) Вместе с различием теней, декораций и преходящего выделяется различие теней и пейзажа. Когда ликвидируется всё остальное, сохраняется некий безусловный пейзаж — чинары без света. Это мир, где уже невозможны тени, истреблено всё. Возможно, некоторые элементы непреходящего мира пересекаются с пейзажем — по типу жары, зноя, кружащих мух. Такие вот внутренне пустые пространства эти пейзажи:
«мухи барахтаются в кружевах, обмирают
на каёмках палящих тарелок уличного
кафе, внутри соответствий"
«пуст февраль,
галечный пляж оскудел,
разрушены чайки"
11) В пейзаже есть соответствия скуке — это зной и жара, полдень и ночь, снег. Возможно, они напоминают о мире, который останется, когда уйдут все тени. Именно в такое время говорящий находится без дела, из-за чего вынужден предаваться бесконечным размышлениям.
12) Этот мир полон иронии и шутовства, вскрывающих пустоту приёмов красивого стиля, заставляющих толковать всё метафизически. Сюда относятся случайные прописные буквы, отпечаток обобщений: «билет на фуникулёр туда и обратно (хотите, пусть будет Туда / и Обратно)». Или планы инквизитора расстрелять и сильных мира сего, и проходных персонажей — никто из них не думает о такой кончине: «Расставим ещё меченосца пик, премьер-министра / труппу сверчкового театра, малокровного наследника, / меня, тебя и слезящееся твоё сердце». И в планах, конечно, отпустить дезертира — он постоянно беспокоится о казни: «А что дезертир? Пусть идёт куда шёл. // Кому он нужен…»
13) Тени — это очень широкое понятие. Оно должно охватывать и декорации, и преходящее, и какие-то действительные вещи, которые отражаются повторяющимися декорациями.
Следствие на полях:
Есть некая движущая сила постепенного стирания, которая через повторение и ожидание доводит до непредсказуемых результатов. Как будто достоинство дружеских парков кроется в бесконечных вариациях теней, которые безболезненно появляются и исчезают. Этим и обеспечивается игровое спокойствие парков и возможность путей отхода. Ликвидация света на ст. Ликвидации света уничтожает весь мир колец Сатурна — этии «тени Всего», которые пишет говорящий-гравер.
Исключение:
Есть пространства блаженного безделия, любимых злоумышленников: парки, фойе театра, холмы, комната, некоторые орбиты и станции. Но они уязвимы и непонятно, сохранилось ли хоть что-нибудь от них.
Заключение частных сочетаний:
Можно ли записывать тени, когда «тени уже мертвы»? Этот вопрос появляется в четвёртой части книги. После него — наиболее радикальная форма письма теней в одноимённых насыщенных «Тенях» и отказ от них в «Тридцати пяти остановках», лишённых преходящих элементов города и отличающихся друг от другом лишь маршрутами и жестами бессилия. Кажется, это последний вопрос для поэзии Михаила Бордуновского первой половины 2020-х гг. Может, больше и нельзя писать стихи.
вас может заинтересовать
